«Мама осталась одна, — рассказывала Светлана Петровна Фурцева газете «Совершенно секретно». — Время, сами понимаете, какое было, и она не решилась рожать. Написала бабушке, которая осталась в Вышнем Волочке и всегда имела в семье право решающего голоса. Она и сказала маме: „Ну как это так! Столько лет ждали. Что уж, одного ребенка не воспитаем?“ И приехала в Москву. Так с нами до конца своих дней и осталась».
Матрена Николаевна, оставшаяся в двадцать шесть лет вдовой с двумя маленькими детьми на руках, привыкла рассчитывать только на себя. Она и вырастила внучку — в строгости. Как вспоминала впоследствии Светлана Фурцева, бабушка могла и бельевой веревкой отхлестать.
К Москве стянули максимальное количество средств противовоздушной обороны. К бомбежкам в городе готовились.
«Поступил приказ затемнить окна, — вспоминали москвичи. — Чтобы ни один лучик света не пробивался наружу. В один-два дня все окна крест-накрест были заклеены светлыми полосками. Москва стала напоминать великана, израненного и заклеенного пластырем. Витрины магазинов оделись в деревянные щиты, и снаружи их заложили мешками с песком…»
Поздно вечером 24 июня служба наблюдения и оповещения приняла советские самолеты, сбившиеся с курса, за бомбардировщики врага. Зенитная артиллерия открыла огонь. Причем зенитчики приняли разрывы собственных снарядов за купола парашютов, то есть им показалось, что немцы еще и десант выбросили… Такое случалось не раз. При стрельбе зенитными снарядами старого образца в воздухе образовывались белые облачка, которые в горячке боя принимали за раскрывшиеся парашюты. Немецких парашютистов боялись смертельно, хотя боевое десантирование командованием вермахта практически не использовалось, сообщения о немецких парашютистах были порождением страха.